Как в карельской колонии погиб свидетель обвинения по делу Политковской. Кикбоксер Червоня Оглы в девяностые крышевал рынок в Тамбове, а в конце двухтысячных получил срок за вымогательство денег у экс-милиционера Дмитрия Павлюченкова — организатора слежки за Анной Политковской. Потом и сам Оглы стал свидетелем по делу Политковской и давал показания против участников убийства. Свой срок он отбывал в ИК-9 в Петрозаводске, но в 2020 году перестал выходить на связь с родными, попал в тюремную больницу, впал в кому и умер. Его сестра Маргарита Бойцещук провела с братом последние дни и добилась встречи с возглавлявшим ИК-9 Иваном Савельевым, которого ее брат при жизни назвал одним из своих мучителей.
В марте 2009 года в подмосковном песчаном карьере убили бизнесмена Фариза Бекирова: четверо мужчин, представившись сотрудниками полиции, посадили его в «Волгу» под предлогом проверки документов и отвезли в карьер, где сначала избили, а затем вместе с еще тремя подельниками до смерти изрезали ножом. Пятерых задержали в июне, еще одного — спустя полгода. Седьмой соучастник — 33-летний Червоня Оглы — попал в СИЗО первым, через месяц после убийства. Но совсем по другому делу.
Его арестовали за вымогательство: по версии следствия, еще в сентябре 2006 года Оглы вместе с бывшим оперативником МВД Сергеем Хаджикурбановым потребовал 350 тысяч долларов у бывшего сотрудника милиции Дмитрия Павлюченкова. Позже Павлюченков стал сначала ключевым свидетелем, а потом и обвиняемым по делу об убийстве журналистки «Новой газеты» Анны Политковской. Ее застрелили в подъезде дома на Лесной улице в Москве 7 октября 2006 года.
Через год обвинение в убийстве предъявили как раз экс-оперативнику УБОПа Хаджикурбанову и четырем его подельникам. Дмитрий Павлюченков как свидетель получил государственную защиту — в своих показаниях он утверждал, что ему поступал заказ на слежку за журналисткой, но он отказался. В феврале 2009 года присяжные оправдали всех подсудимых, но дело вернули на доследование.
Павлюченков обвинил Хаджикурбанова в вымогательстве еще в 2008 году, когда тот был в СИЗО по делу Политковской. Но задержали Хаджикурбанова и его подельника Червоню Оглы только в апреле 2009 года, через два месяца после вердикта присяжных. «Мой арест — это месть следователей прокуратуры за оправдательный приговор по делу об убийстве Анны Политковской», — утверждал бывший оперативник, когда его брали под стражу.
С обвинением в вымогательстве Хаджикурбанов спорил: по его версии, Павлюченков присвоил деньги, которые влиятельные друзья передали семье Хаджикурбанова, пока тот с 2004 по 2006 год отбывал срок за превышение должностных полномочий. И он просто просил вернуть этот долг.
Через два года, в августе 2011-го, по делу Политковской арестовали и самого Павлюченкова — он признал свою вину в организации слежки за журналисткой и приобретении оружия, дал показания против соучастников и получил 11 лет строгого режима.
Благодаря показаниям Павлюченкова в деле расширился круг обвиняемых: помимо Хаджикурбанова и трех братьев Махмудовых под суд на этот раз попал их дядя Лом-Али Гайтукаев — именно его следствие посчитало основным организатором, который вел переговоры с заказчиком убийства. Присяжные со второй попытки в мае 2014 года приговорили их к срокам от 12 лет до пожизненного, Хаджикурбанов получил 20 лет. На процессе он уверял, что не причастен к покушению, а Павлюченков оговорил его «из-за своих долгов».
Червоня Оглы по второму делу был свидетелем — к тому времени он уже был осужден на 15 лет заключения. По делу о похищении бизнесмена вместе с ним осудили сотрудника ГУВД Москвы Олега Шошина — бывшего подчиненного Дмитрия Павлюченкова. Сам Павлюченков рассказывал, что в июне-июле 2006 года сотрудники его подразделения Олег Шошин и Дмитрий Лебедев вместе с Червоней Оглы следили за журналисткой. Шошин же говорил, что не помнит, следил ли он именно за Политковской: слежка не входила в его служебные обязанности, это была «халтура», за которую оперативники получали по 100-150 долларов в день. «Я десять лет подряд осуществлял скрытое наблюдение, каждый день за разными людьми. Помнить, что следил именно за ней, я не могу», — уверял Шошин. Ни ему, ни Оглы обвинений в связи с этим не предъявляли.
Во время следствия Оглы давал показания о том, что Лом-Али Гайтукаев встречался с милиционером Павлюченковым и предлагал ему «поработать по Политковской». Также он говорил, что передавал участникам убийства деньги и видел, как Хаджикурбанов забрал пистолет из автомобиля Павлюченкова. «Новая газета» писала, что у Оглы было 13 очных ставок — на них он в том числе рассказывал, как вместе с подчиненными Павлюченкова следил за Политковской в 2006 году.
В суде Оглы отказался от своих слов: братьев Махмудовых не узнавал, фамилию Политковской якобы слышал лишь однажды от Павлюченкова, а о «стволе с тишиной» вообще не знал. Свидетель предложил «выбросить в мусорное ведро» протоколы его допросов. Как писала «Новая газета», Оглы «принялся перекладывать вину уже на осужденного Павлюченкова» и отрицал, например, что Хаджикурбанов однажды при нем ругался с кем-то по телефону и говорил собеседнику, что тот «напортачил с Политковской».
Он уверял, что Павлюченков постоянно был должен кому-то денег: «Как я его знаю — он обыкновенный мошенник. Занимался злоупотреблениями, занимал деньги… То одному должен, то второму…».
После отказа от показаний прокурор Мария Семененко обещала, что обратится в Следственный комитет с заявлением о привлечении Оглы к уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Она также собиралась потребовать дополнительной проверки свидетеля: по мнению прокурора, Оглы мог быть членом группы, которая убила Политковскую.
Но никаких обвинений ему не предъявили. Червоня Оглы отправился отбывать свой срок в колонию — и два года назад скончался в тюремной больнице в Карелии. Его сестра Маргарита Бойцещук последний раз видела брата в 2005 году, а разговаривали по телефону в 2017-м. По словам сестры, Червоня говорил ей, что непричастен к убийству Политковской.
Два года назад Маргарита приехала в Карелию после того, как ее брат перестал выходить на связь из печально известной ИК-9 Петрозаводска — он содержался там с 2014 года. Обратно на родину Маргарита ехала уже не одна, а с трупом брата — сестра уверена, что в колонии его замучали до смерти. «Медазона» записала ее рассказ.
«Ну их, конечно, избивают — вот и тромбы»
Максим умер 14 марта 2020 года в республиканской больнице Петрозаводска. Мне позвонила медсестра, сказала: «Ваш брат умер». Ему сделали три операции подряд: поставили дренаж, он выскочил, поставили второй. Это такая трубка в голове, из которой должна выходить жидкость, гной. Как мне сказали, у него пошел отек мозга, поэтому дренаж и понадобился. Но не помог.
Его всегда все звали Максимом, хотя по паспорту он Червоня Андреевич Оглы. По-цыгански Червоня — это Червонец, золотой, его так бабушка назвала. Макс старше меня на шесть лет, в семье нас пятеро детей: мы с матерью жили в Тамбове, я самая младшая.
Макс в юности занимался кикбоксингом, в девяностые первое место занял на соревнованиях в Липецке. Никогда не жаловался на боли никакие, хотя потом у него не стало селезенки. Когда в Тамбове жили, он крышевал рынок, назывался «Вьетнамский». Каждое утро приходил — ему вьетнамцы платили деньги, там до сих пор так платят. И что-то там у них с одним вьетнамцем случилось: он подкараулил Макса и из машины ударил его ножницами. Старыми, ржавыми — пробил селезенку. Макс был в реанимации долго.
Посадили его в 2009 году, сидел сначала в Медведково, потом в «Бутырке», его кидали туда-сюда. А в 2013-м этапировали в Петрозаводск, в девятую колонию.
Знаю, что Макс был «коронованный», приехал на зону таким. Так называют человека, который разруливает ситуации среди блатных, чтобы драк, ссор не было. Думаю, что за это его и крепили. А еще цыган — я ведь тоже сидела. Они думали, что, раз я цыганка, то я чепушила. Что меня надо бить, туалеты заставлять мыть, подметать там, где ходила милиция. Крепить, знаете, тоже можно по-разному. Я еще понимаю закрыть в СУС, в одиночную камеру — чтобы поголодовал человек. А в «девятке» Макса веревками привязывали, он там вниз головой висел.
Я сама отсидела 12 лет в Мордовии, освободилась в 2017 году и тогда помочь Максу никак не могла. Родители, пока живы были, два раза писали в Карелию, чтобы его перевели в другую колонию, но им приходил отказ. У Макса какая-то гематома в голове была, какая-то травма точно — конечно, от избиений она могла возникнуть — но в письмах он писать об этом не мог, адвоката просил. Звонки ему не разрешали, письма — два раза в год только. Потом родители умерли, остался брат в Тамбове — он все эти годы письма читал, но ничего не делал, не надо ему ничего было.
Маргарита рассказывает, что в 2014 году Червоня Оглы добился перевода в тюрьму №2 во Владимире и провел там три года. Но в 2017 году его перевели обратно в ИК-9 Петрозаводска. Червоня Оглы обращался тогда к руководителю УФСИН Владимирской области Андрею Виноградову. «Опасность для моего здоровья и жизни исходит от сотрудников ИК-9 Петрозаводска, а именно начальника колонии Николая Гавриленко и заместителя начальника колонии по БиОР Ивана Савельева», — сказано в написанном от руки ходатайстве. За несколько дней до отъезда брат позвонил Маргарите и попросил «сделать что-нибудь», иначе он «больше не вернется».
Это были его последние слова. Тогда же по телефону он мне и рассказал в подробностях, как его в ИК-9 избивают, называл фамилию Савельева, я помню. Но что я могла сделать? Я тогда сама только освободилась, уехала в Москву. Максим пропал — я месяца полтора каждый божий день звонила в колонию, грозилась, что приеду к брату с адвокатом. Мне говорят: «А вы его не увидите». Я спрашиваю: «Почему это? К нему же никто не ездил эти годы». А они: «Он в ШИЗО сидит». Я говорю: «Ну хорошо, [срок в] ШИЗО же заканчивается, могу я приехать, когда выйдет?». Они говорят: «Да, можете». Потом звоню, а мне говорят, что он на больничке. Звоню на больничку, говорю: «Хочу увидеться с братом, дадите разрешение?». А они: «Нет, он не может с вами общаться». На следующий день звоню — говорят, его этапировали обратно в Петрозаводск.
10 февраля 2020 года брат из Тамбова прислал мне в вотсапе письмо из колонии, я его уже не найду, но там была формулировка: «Вы можете забрать своего родственника?». И больше никаких подробностей. Я подумала, с ним что-то случилось, что он заболел. В тот же день прилетела в Петрозаводск, потом приехала в Медвежьегорск. [Начальник тюремной больницы Иван] Савельев тогда в отпуске был, и разрешение прийти в больницу мне подписал его заместитель Андреев. Сказал мне тогда еще, что Максим «вежливый и нормальный пацан» и что у них в больничке все в основном лежат «с ногами». Тромбы у всех, мол. Я говорю: «Ну их, конечно, избивают — вот и тромбы». Помню, он тогда так улыбнулся и не ответил мне на это ничего.
Кто такой Иван Савельев
До того как стать начальником ИК-9 Петрозаводска в 2019 году, Савельев работал в колонии заместителем по БиОР. Заключенные, не раз рассказывавшие о пытках в ИК-9, называли Савельева одним из главных инициаторов насилия в колонии. Однако Следственный комитет Карелии возбудил уголовное дело только после того, как в октябре 2019 года в сети появилась видеозапись, на которой начальник колонии Иван Савельев и его заместитель Иван Ковалев бьют заключенного. Несмотря на публичное обещание замдиректора ФСИН Валерия Максименко «однозначно» уволить Савельева, оба еще полгода работали в других колониях Карелии. Обвинение в превышении должностных полномочий (часть 3 статьи 286 УК) Савельеву и Ковалеву предъявили в апреле 2020 года.
Cавельева сначала отправили под стражу, но спустя две недели суд изменил арест на запрет определенных действий. Ковалева суд спустя несколько месяцев отпустил из-под домашнего ареста.
Расследованию дела препятствовало управление ФСИН по Карелии — документы и вещдоки уничтожались, а готовых давать показания заключенных этапировали в дальние колонии. В начале марта 2021 года СК завершил расследование и направил дело в прокуратуру, но там сначала отказались утверждать дело, но потом все же передали его в суд. Процесс над экс-начальником ИК-9 и его замом идет в Петрозаводском городском суде с мая 2021 года. Пока суд выслушивает позицию обвинения, выступили уже несколько десятков свидетелей.
Больница в Медвежьегорске — ужасно, изнутри будто концлагерь. Но ладно, допустим, ободранные стены. Главное — то, как там с людьми обращаются. Внутри несколько боксов, кровати в ряд. У большинства действительно перевязаны ноги и подвязаны так наверх, знаете. Там, где лежал Максим, было еще три человека, он был четвертый. Рядом с ними стояли капельницы, все без сознания, накрыты грязными простынями. Конечно, я Макса узнала сразу. На нем черная тряпка была, он тоже весь грязный лежал, худой — килограммов 40 в нем было. На ногах синяки синевато-желтые, где лодыжки, вены вздутые с другой стороны колена, язык засохший, необработанный. Потом увидела, как их там «лечат». Да никак их не лечат, ничего не дают. Только глюкозу — вот водичка капает, и все.
Я зашла туда с конвоем, ко мне подошла лечащая врач. Сказала мне, что у брата «лопнул тромб в ноге, ударило в голову и получился ишемический инсульт, переходящий в геморрагический». Я ее спрашиваю: «А как мне ему помочь, какие лекарства, чтобы хотя бы поддержать немного организм его?». На что она вот так мне ответила: «Ха, вы ему уже ничем не поможете. Не тратьте деньги, он у вас умрет, ему осталось чуть-чуть». Я ей: «Вы почему так говорите? Зачем раньше не написали мне это письмо гребаное, а дождались, когда он вообще будет без сознания?». А она отвечает: «Он сначала у нас тут был, а потом мы его переводили на вольную больницу. Там он лежал 21 день, но потом конвою надоело с ним сидеть, и мы его отправили обратно в девятую колонию». Спрашиваю: «В таком состоянии?!». Нет, говорит, «он встал, но упал». Получается, его в колонии добили просто и привезли обратно в Медвежьегорск.
Маргарита рассказывает, что в день первого визита в РБ-2 приоткрыла брату веки и начала с ним разговаривать. Она уверяет, что брат ее узнал и даже заплакал. Женщина считает, что именно после этого медики «зашевелились» и стали настаивать на его переводе в городскую больницу Медвежьегорска якобы из-за критического состояния.
Я сняла квартиру, но практически ночевала там у больницы, разговаривала с врачами через каждые два часа где-то каждый день. 13 февраля ко мне врач выходит и говорит: «Он помирает, осталось два часа, надо быстрее перевозить!». Конвой — там был нормальный пацанчик вроде — дал мне номер телефона Савельева. Я позвонила ему, спрашиваю: «Вы сегодня в ночь? Могу я вас увидеть?». Да, знаете, я, когда надо, наглый человек. Савельев удивился, первым делом спросил меня, откуда я узнала его номер. Говорю: «По интернету». Он положил трубку.
Тогда я взяла такси и приехала к зданию больницы, времени — два часа ночи. Встретила Савельева на улице у крыльца, он выходил с каким-то мужчиной, тоже в форме. Второй чуть ниже Савельева, худощавый такой. Я говорю: «Вы Савельев?» Он: «Я Савельев». Я сначала вежливо с ним начала разговаривать. «Здравствуйте, — говорю. — У меня брат умирает, мне сказали, осталось два часа». Он спросил фамилию брата, я ответила. И тут он говорит: «А что с ним?». Так удивленно, знаете. Как сурок из норы. «Все нормально, его же скоро освободят, осталось несколько дней. Вы должны быть рады».
Так и сказал. Я говорю: «Вы смеетесь, что ли? Мне сказали, два часа осталось! Это вы его довели». Смотрю ему в глаза и все это говорю. А он так издевательски: «Да вы что?». Я развернулась и пошла, говорю ему напоследок: «Вы — гондон, больше у меня слов нет». Он сначала стоял, а потом как догнал меня, руками размахивает, навис надо мной, глаза такие озлобленные забегали. Я думала, он меня там схватит и над землей поднимет одной рукой. «Что-о-о?» — такой. Я повторила: «Гондон вы». Села в такси и уехала. А утром, часов в девять, мне Савельев сам звонит и говорит: «Я вам подписал заявление, можете к брату зайти».
Дальше я действовала внаглую: пришла, сама позвонила в скорую, поругалась там с ними, поугрожала. Говорила, что напишу жалобу, в управу напишу, Путину напишу. Приехали — на тех тряпочках, где он лежал, взяли и положили в машину. Я ехала сзади на такси, смотрела, как его везут. Там на вольной больнице Макс пробыл до 27 февраля, в реанимации. Ему поставили дренаж — сказали, пошел отек мозга. Меня в реанимацию пускали, да. Я заходила туда каждый день, смотрела за ним. И у него сначала состояние улучшилось, а потом ухудшилось. Мне медики сказали, что «надо было его дней на 10 раньше перевезти», а так поздно уже. Сами вызвали скорую, 27 февраля его увезли с конвоем в республиканскую больницу в Петрозаводск, тоже в реанимацию. Потом коронавирус начался, карантин — меня в больницу не пускали. А 14 марта он умер.
Когда я забирала его вещи из медвежьегорской больницы, мне отдали деньги, которые остались на его счету во ФСИН-магазине. Я ему в ноябре переводила пять тысяч, он просил. Так из них он потратил, по-моему, тысячу с небольшим рублей всего. Хотя у него не было ни продуктов, ни моющих средств. Знаю, что его заставляли есть из посуды для униженных, но он не поддавался, поэтому там еду он точно не ел тоже. Они хотели его сломать, но у них не получалось — и вот он сидел в «одиночке», а этот человек, Савельев, его бил.
Тело брата я везла в Тамбов сама. Перед этим ходила в морг, в ЗАГС, подписала какие-то бумажки. Везла на машине, на «Мерседесе», в гробу. Когда приехала, разговаривала с адвокатом: я хотела с Савельевым что-то сделать. Но адвокат просила денег, а у меня не было возможности. Макса мы похоронили. Я уверена, что его просто убили.
Источником новости является сайт RuCompromat.
Если Вас заинтересовала новость:
- Ниже на странице вы можете видеть взаимосвязанные статьи (при их наличии).
- Обратите внимание на ссылки, имеющиеся в статье, за ними содержится дополнительная информация.
- Воспользуйтесь поиском на сайте для получения дополнительных материалов по интересующей вас теме.
Очевидец по делу Политковской Червоня Оглы погиб за сеткой
В марте 2009 года в подмосковном песочном карьере уничтожили предпринимателя Фариза Бекирова: четыре мужчин, представившись представителями правоохранительных органов, посадили его в «Волгу» под предлогом проверки документов и отвезли в карьер, где поначалу избили, а потом вместе с еще 3-мя сообщниками до погибели изрезали ножиком. Пятерых задержали в июне, еще 1-го — спустя шесть месяцев. Седьмой соучастник — 33-летний Червоня Оглы — попал в СИЗО первым, через месяц после убийства. Однако совершенно по иному делу.
Его задержали за вымогательство: как считают следственные органы, еще в сентябре 2006 года Оглы вместе с бывшим оперативным сотрудником МВД Сергеем Хаджикурбановым потребовал 350 тысяч долларов у бывшего работника милиции Дмитрия Павлюченкова. Позднее Павлюченков стал поначалу главным очевидцем, а позже и обвиняемым по делу об убийстве журналистки «Новой газеты» Анны Политковской. Её убили в подъезде дома на Лесной улице в столице России 7 октября 2006 года.
В следующем году обвинение в убийстве предъявили как раз бывший-оперативному сотруднику УБОПа Хаджикурбанову и четырем его соучастникам. Дмитрий Павлюченков как очевидец получил госзащиту — в собственных свидетельствах он заявлял, что ему поступал заказ на слежку за журналисткой, но он не согласился. В феврале 2009 года присяжные оправдали всех обвиняемых, но дело возвратили на дополнительное расследование.
Павлюченков обвинил Хаджикурбанова в вымогательстве еще в 2008 году, когда тот был в СИЗО по делу Политковской. Однако задержали Хаджикурбанова и его соучастника Червоню Оглы только в апреле 2009 года, через два месяца после решения присяжных. «Мой арест — это месть представителей следственных органов прокуратуры за оправдательный вердикт по делу об убийстве Анны Политковской», — утверждал бывший оперативный сотрудник, когда его брали под арест.
С обвинением в вымогательстве Хаджикурбанов спорил: согласно его версии, Павлюченков присвоил средства, которые имеющие влияние товарищи передали семье Хаджикурбанова, пока тот с 2004 по 2006 год отбывал срок за злоупотребление должностными обязанностями. И он просто просил возвратить данный долг.
Через два года, в августе 2011-го, по делу Политковской задержали и самого Павлюченкова — он признал свою вину в организации слежки за журналисткой и приобретении орудия, отдал показания против сообщников и получил одиннадцать лет серьезного режима.
с помощью свидетельствам Павлюченкова в деле расширился круг обвиняемых: кроме Хаджикурбанова и 3-х братьев Махмудовых под суд сейчас попал их дядя Лом-Али Гайтукаев — конкретно его следствие посчитало главным устроителем, который вел переговоры с клиентом убийства. Присяжные со 2-ой попытки в мае 2014 года приговорили их к срокам от двенадцать лет до бессрочного, Хаджикурбанов получил двадцать лет. На процессе он убеждал, что не имеет отношение к покушению, а Павлюченков обмолвил его «из-за собственных долгов».
Червоня Оглы по второму делу был очевидцем — к тому времени он уже был осужден на пятнадцать лет заключения. По расследованию о похищении предпринимателя вместе с ним осудили работника ГУВД города Москва Олега Шошина — бывшего подчиненного Дмитрия Павлюченкова. Сам Павлюченков говорил, что в июне-июле 2006 года работники его отделения Олег Шошин и Дмитрий Лебедев вместе с Червоней Оглы наблюдали за журналисткой. Шошин же рассказывал, что не помнит, смотрел ли он конкретно за Политковской: слежка не заходила в его служебные обязанности, это была «халтура», за какую сотрудники оперативных подразделений получали по 100-150 долларов в день. «Я 10 лет попорядку производил скрытое наблюдение, ежедневно за различными людьми. Держать в голове, что смотрел конкретно за ней, я не могу», — убеждал Шошин. Ни ему, ни Оглы обвинений в связи с этим не предъявляли.
Во время следствия Оглы давал показания про то, что Лом-Али Гайтукаев встречался с милиционером Павлюченковым и высказывал предложение ему «поработать по Политковской». Кроме того он рассказывал, что передавал участникам убийства средства и видел, как Хаджикурбанов забрал пистолет из машины Павлюченкова. «Новая газета» сообщала, что у Оглы было 13 очных ставок — на них он также говорил, как вместе с подчиненными Павлюченкова смотрел за Политковской в 2006 году.
В суде Оглы не согласился от собственных слов: братьев Махмудовых не узнавал, фамилию Политковской будто бы слышал только в один прекрасный момент от Павлюченкова, а о «стволе с тишью» в принципе не знал. Очевидец предложил «выкинуть в мусорное ведро» протоколы его допросов. Как писала «Новая газета», Оглы «принялся перекладывать вину уже на осужденного Павлюченкова» и опровергал, к примеру, что Хаджикурбанов в один прекрасный момент при нем бранился с кем-то по телефону и говорил собеседнику, что тот «напортачил с Политковской».
Он убеждал, что Павлюченков повсевременно должен был кому-то средств: «Как я его знаю — он обычный жулик. Занимался злоупотреблениями, занимал средства… То одному должен, то второму…».
После отказа от показаний прокурор Мария Семененко дала обещание, что обратится в СК с заявлением о привлечении Оглы к уголовному наказанию за дачу заранее неверных показаний. Кроме того, она собиралась востребовать дополнительной проверки очевидца: как считает сотрудник прокуратуры, Оглы мог быть членом группы, убивш?? Политковскую.
Однако никаких обвинений ему не предъявили. Червоня Оглы отправился отбывать собственный срок в исправительное заведение — и два года назад умер в тюремной поликлинике в Республики Карелия. Его сестра Маргарита Бойцещук последний раз видела брата в 2005 году, а вели телефонный разговор в 2017-м. Согласно мнению сестры, Червоня говорил ей, что непричастен к убийству Политковской.
Два года назад Маргарита приехала в Карелию после того, как её брат закончил выходить на связь из грустно популярной ИК-9 Петрозаводска — он содержался там с 2014 года. Назад на родину Маргарита двигалась уже не одна, а с трупом брата — сестра уверена, что в колонии его замучали до погибели. «Медазона» записала её рассказ.
«Ну их, естественно, избивают — вот и тромбы»
Максим погиб 14 марта 2020 года в республиканской поликлинике Петрозаводска. Мне позвонила медицинская сестра, произнесла: «Ваш брат погиб». Ему сделали три операции попорядку: поставили мелкие камешки, он выскочил, поставили 2-ой. Это такая трубка в голове, из которой обязана выходить жидкость, гной. Как мне сообщили, у него пошел отек мозга, потому мелкие камешки и пригодился. Однако не посодействовал.
Его постоянно все звали Максимом, однако по паспорту он Червоня Андреевич Оглы. По-цыгански Червоня — это Червонец, золотой, его так бабушка назвала. Макс старше меня на 6 лет, в семье нас пятеро детишек: мы с мамой проживали в Тамбове, я самая младшая.
Макс в молодости занимался кикбоксингом, в 90-е 1-ое место занял на состязаниях в Липецке. Никогда не сетовал на боли никакие, однако позже у него не стало селезенки. Когда в Тамбове жили, он крышевал рынок, назывался «Вьетнамский». Каждое утро приходил — ему вьетнамцы платили средства, там до настоящего времени так платят. И что-то там у них с одним вьетнамцем произошло: он подсторожил Макса и из машинки стукнул его ножницами. Старыми, заржавелыми — пробил селезенку. Макс был в реанимационном отделении длительно.
Посадили его в 2009 году, посиживал поначалу в Медведково, позже в «Бутырке», его кидали туда-сюда. А в 2013-м направили в Петрозаводск, в девятую колонию.
Мне известно, что Макс был «коронованный», приехал на зону таким. Так называют человека, который разруливает ситуации в числе блатных, чтоб стычек, ссор не было. Считаю, что за это его и укрепляли. А еще цыган — я ведь тоже посиживала. Они думали, что, раз я цыганка, то я чепушила. Что меня нужно лупить, туалеты принуждать мыть, подметать там, где ходила полиция. Укреплять, понимаете, тоже можно по-различному. Я еще понимаю закрыть в СУС, в одиночную камеру — чтоб поголодовал человек. А в «девятке» Макса веревками привязывали, он там вниз головой висел.
Я сама отсидела двенадцать лет в Республики Мордовия, освободилась в 2017 году тогда и посодействовать Максу никак не могла. Предки, пока живые были, дважды писали в Карелию, чтоб его перевели в другую колонию, но им приходил отказ. У Макса какая-то гематома в голове была, какая-то травма точно — естественно, от избиений она могла появиться — но в письмах он писать об этом не мог, защитника просил. Звонки ему не разрешали, письма — дважды в год только. Позже предки погибли, остался брат в Тамбове — он на протяжении всего времени письма читал, но ничего не делал, не нужно ему ничего было.
Маргарита сообщает про то, что в 2014 году Червоня Оглы достигнул перевода в тюрьму №2 во Владимире и провел там 3 года. Однако в 2017 году его перевели назад в ИК-9 Петрозаводска. Червоня Оглы обращался тогда к главе Управления ФСИН Владимирской области Андрею Виноградову. «Опасность для моего здоровья и жизни исходит от служащих ИК-9 Петрозаводска, а конкретно руководителя колонии Николая Гавриленко и заместителя руководителя колонии по БиОР Ивана Савельева», — говорится в написанном рукой ходатайстве. За некоторое количество дней до отъезда брат позвонил Маргарите и попросил «сделать чего-нибудть», по другому он «больше не возвратится».
Это были его последние слова. Тогда же по телефону он мне и сообщил в деталях, как его в ИК-9 избивают, называл фамилию Савельева, я помню. Однако что я была в состоянии сделать? Я тогда сама только освободилась, отправилась в Москву. Максим исчез — я месяца полтора каждый божий день звонила в исправительное заведение, угражала, что приеду к брату с адвокатом. Мне говорят: «А вы его не увидите». Я спрашиваю: «По какой причине это? К нему же никто не ездил эти годы». А они: «Он в ШИЗО посиживает». Я говорю: «Ну отлично, [срок в] ШИЗО же завершается, могу я приехать, когда выйдет?». Они говорят: «Да, сможете». Позже звоню, а мне сообщают, что он на больничке. Звоню на больничку, говорю: «Желаю увидеться с братом, дадите разрешение?». А они: «Нет, он не может с вами разговаривать». На последующий день звоню — говорят, его направили назад в Петрозаводск.
10 февраля 2020 года брат из Тамбова прислал мне в вотсапе письмо из колонии, я его уже не найду, но там была формулировка: «Вы сможете забрать собственного родственника?». И больше никаких деталей. Я подумала, с ним что-то произошло, что он захворал. тогда же прилетела в Петрозаводск, позже приехала в Медвежьегорск. [Руководитель тюремной поликлиники Иван] Савельев тогда в отпуске был, и разрешение придти в поликлинику мне подписал его заместитель Андреев. Произнес мне тогда еще, что Максим «обходительный и обычный парень» и что у них в больничке все в главном лежат «с ногами». Тромбы у всех, дескать. Я говорю: «Ну их, естественно, избивают — вот и тромбы». Помню, он тогда так улыбнулся и не ответил мне на это ничего.
Кто этот Иван Савельев
До того как стать руководителем ИК-9 Петрозаводска в 2019 году, Савельев трудился в колонии замом по БиОР. Заключенные, ни один раз рассказывавшие об издевательствах в ИК-9, называли Савельева одним из основных инициаторов насилия в колонии. Но СК Республики Карелия начал уголовное расследование только после того, как в октябре 2019 года в сети возникла видеозапись, на которой руководитель колонии Иван Савельев и его заместитель Иван Ковалев лупят заключенного. Невзирая на общественное обещание заместителя директора Федеральной службы исполнения наказаний Валерия Максименко «совершенно точно» отстранить от работы Савельева, оба еще шесть месяцев трудились в остальных колониях Республики Карелия. Обвинение в злоупотреблении должностными обязанностями (часть 3 статьи 286 УК) Савельеву и Ковалеву предъявили в апреле 2020 года.
Cавельева поначалу выслали под арест, но по прошествии двух недель суд изменил арест на запрет определенных действий. Ковалева суд по прошествии нескольких месяцев отпустил из-под домашнего задержания.
Расследованию дела мешало управление Федеральной службы исполнения наказаний по Республики Карелия — документы и вещдоки уничтожались, а готовых свидетельствовать заключенных направили в далекие колонии. Сначала марта 2021 года СК закончил проведение следствия и направил дело в прокуратуру, но там поначалу отказались утверждать дело, но позже все таки передали его в суд. Процесс над бывшим руководителем ИК-9 и его заместителем идет в Петрозаводском городском суде с мая 2021 года. Пока суд слушает позицию обвинения, выступили уже несколько 10-ов очевидцев.
Поликлиника в Медвежьегорске — страшно, с внутренней стороны как будто концентрационный лагерь. Однако хорошо, приемлим, ободранные стенки. Основное — то, как там с людьми обращаются. Снутри несколько боксов, кровати в ряд. У большей части вправду перевязаны ноги и подвязаны так наверх, понимаете. Там, где лежал Максим, было еще три человека, он был 4-ый. Недалеко от ними стояли капельницы, все без сознания, накрыты запятанными простынями. Естественно, я Макса выяснила сходу. На нем темная тряпка была, он тоже весь грязный лежал, худенький — кг 40 в нем было. На ногах синяки синевато-желтоватые, где щиколотки, вены вздутые с иной стороны колена, язык засохший, необработанный. Позже увидела, как их там «вылечивают». Да никак их не вылечивают, ничего не дают. Только глюкозу — вот водичка капает, и все.
Я зашла туда с конвоем, ко мне подошла лечащая доктор. Произнесла мне, что у брата «разорвался тромб в ноге, стукнуло в голову и вышел ишемический инфаркт, переходящий в геморрагический». Я её спрашиваю: «Как мне ему посодействовать, какие медицинские препараты, чтоб однако бы поддержать незначительно организм его?». На что она вот так мне ответила: «Ха, вы ему уже ничем не поможете. Не растрачивайте средства, он у вас умрет, ему осталось немножко». Я ей: «Вы почему так гласите? Для чего ранее не написали мне это письмо гребаное, а дождались, когда он в принципе будет без сознания?». А она отвечает: «Он поначалу у нас здесь был, а позже мы его переводили на свободную поликлинику. Там он лежал 21 день, но позже конвою надоело с ним посиживать, и мы его выслали назад в девятую колонию». Спрашиваю: «В подобном виде?!». Нет, гласит, «он встал, но свалился». Выходит, его в колонии добили просто и привезли назад в Медвежьегорск.
Маргарита сообщает про то, что в день первого приезда в РБ-2 приоткрыла брату веки и начала с ним говорить. Она убеждает, что брат её вызнал и даже зарыдал. Дама думает, что конкретно после чего врачи «зашевелились» и стали настаивать на его переводе в городскую поликлинику Медвежьегорска будто бы из-за критичного состояния.
Я сняла квартиру, но фактически ночевала там у поликлиники, беседовала с медиками через все два часа кое-где ежедневно. 13 февраля ко мне доктор выходит и гласит: «Он помирает, осталось два часа, нужно резвее транспортировать!». Конвой — там был обычный пацанчик вроде — отдал мне номер телефона Савельева. Я позвонила ему, спрашиваю: «Вы сейчас ночью? Могу я вас узреть?». Да, понимаете, я, когда нужно, нахальный человек. Савельев опешил, сперва спросил меня, откуда я выяснила его номер. Говорю: «По вебу». Он положил трубку.
Тогда я взяла такси и приехала к зданию поликлиники, времени — два часа ночи. Встретила Савельева на улице у крыльца, он выходил с каким-то мужчиной, тоже в форме. 2-ой чуток ниже Савельева, худощавый этот. Я говорю: «Вы Савельев?» Он: «Я Савельев». Я поначалу обходительно с ним начала говорить. «Здрасти, — говорю. — У меня брат погибает, мне сообщили, осталось два часа». Он спросил фамилию брата, я ответила. И здесь он гласит: «А что с ним?». Так удивленно, понимаете. Как сурок из норы. «Все приемлимо, его же скоро высвободят, осталось некоторое количество дней. Вы должны быть рады».
Так и произнес. Я говорю: «Вы смеетесь, что ли? Мне сообщили, два часа осталось! Это вы его довели». Смотрю ему в глаза и все это говорю. А он так глумливо: «Да вы что?». Я развернулась и пошла, говорю ему в итоге: «Вы — гондон, больше у меня слов нет». Он поначалу стоял, а позже как догнал меня, руками размахивает, навис нужно мной, глаза подобные озлобленные забегали. Я думала, он меня там схватит и над землей подымет одной рукою. «Что-о-о?» — этот. Я повторила: «Гондон вы». Села в такси и уехала. А утром, часов в девять, мне Савельев сам звонит и гласит: «Я для вас подписал заявление, сможете к брату зайти».
Далее я действовала внаглую: пришла, сама позвонила в скорую, поругалась там с ними, поугрожала. Рассказывала, что напишу обращение, в управу напишу, Владимиру Путину напишу. Приехали — на тех тряпочках, где он лежал, взяли и положили в машину. Я двигалась сзаду на такси, смотрела, как его везут. Там на свободной поликлинике Макс пробыл до 27 февраля, в реанимационном отделении. Ему поставили мелкие камешки — сообщили, пошел отек мозга. Меня в реанимационное отделение пускали, да. Я входила туда ежедневно, смотрела за ним. И у него поначалу состояние стало лучше, а позже усугубилось. Мне врачи сообщили, что «было надо его дней на 10 ранее перевезти», а так поздно уже. Сами вызвали скорую, 27 февраля его увезли с конвоем в республиканскую поликлинику в Петрозаводск, тоже в реанимационное отделение. Позже коронавирусная инфекция начался, карантин — меня в поликлинику не пускали. А 14 марта он погиб.
Когда я забирала его вещи из медвежьегорской поликлиники, мне дали средства, которые остались на его счету в Федеральной службе исполнения наказаний-магазине. Я ему в ноябре переводила 5 тысяч, он просил. Так из них он издержал, по-моему, тысячу с маленьким рублей всего. Однако у него не было ни товаров, ни моющих средств. Мне известно, что его принуждали есть из посуды для оскорбленных, но он не поддавался, потому там пищу он точно не ел тоже. Они желали его сломать, но у них не выходило — и вот он посиживал в «одиночке», а данный человек, Савельев, его лупил.
Тело брата я везла в Тамбов сама. Перед этим ходила в морг, в ЗАГС, подписала какие-то бумажки. Везла на автомобиле, на «Мерседесе», в гробу. Когда приехала, беседовала с адвокатом: я желала с Савельевым что-то сделать. Однако юрист просила средств, а у меня не было возможности. Макса мы похоронили. Я уверена, что его просто уничтожили.
